Понять "евромайдан"

Дублирую из http://vk.com/lacan_seminars свои заметки.

30 ноя в 20:29
Радикализовать Лакана.
О евромайдане. #євромайдан #Лакан #провокация
(Попытка психологизации. Гипотеза о текущем моменте)
Если субъект зеркала Другого не может отразиться телесно в этом зеркале, но понимает собственную нехватку в означающих, то, безусловно, события, произошедшие и происходящие нынче в Украине, являются попытками господствующей власти капитала угадать желание Другого как ЕС: последнему не нужна только политическая воля для Соглашения, но и воля Народа Украины. Как вызвать эту волю? Референдум? Нет, это волокита. Пропаганда? Нет, она расколет страну. Как же ее объединить? Провокация! Да, это то, что надо. В поле провокации забываются классовые и прочие разделения.

Применение силы против молодежи имеет конкретную политическую мотивацию – только так можно вызвать бурю негодования у народа, дабы он ринулся "волеизъявляться" в пользу ЕС. Студенты, преподаватели, интеллигенция как средоточие общественного воображаемого представляет ЕС как землю обетованную, объединение с которой подобно присоединению ребенка к груди матери. Грудь как частичный объект в образах этой части украинцев заменяется вещественными признаками европейского обетования – зарплатами, туризмом и пр. В воображаемом украинцев, они видят себя успешными и европеизированными, тем самым, не замечая, что это является символическим требованием, желанием Другого, скажем, европейского капитала. Почитайте, что пишут об интеграции господа украинские капиталисты, скажем, СКМ (http://www.scm.com.ua/ru/media-centre/speech/view/77/) – они тоже вполне заинтересованы в ней.

К чему же тогда весь этот цирк с насилием, студентами, майданами? Благодаря этому спектаклю сопротивления (вполне вписанному в дискурс украинской власти) легитимируется европейский выбор украинцев в зеркале Европы. В 2004-ом году именно непротивление злу силою со стороны украинской власти по отношению к Майдану отодвинуло желанный для Европы процесс интеграции Украины (дешевая рабочая сила и пр. вещественные полезности).
Украинский выбор, украинская «революция» (в чем же она заключается, господа революционеры, в выборе между азиатски-государственным и неолиберальным капитализмом?) зависит теперь от ответных провокаций со стороны России, постоянно грозящей Украине кастрацией в экономическом, и культурном плане. Однако, и ЕС уже не так политически и экономически стабилен…
В любом случае, подчиненность «зеркалам» у современного украинского субъекта, утратившего желание желать, не разрешится в свободу в современных, предустановленных опциях. Так, и в 68-ом, и правые, и левые были обоюдно реакционными, поэтому-то и понадобилось создание третьего термина…

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------
2 декабря 2013, 15.20

#євромайдан #Лакан #провокация #театр #euromaidan
Радикализовать Лакана
Продолжая развивать гипотезу.
«Украина - безотцовщина. Меж двух зеркал.
Пьеса.
В действии.
Лица:
А) Янукович – плохой.
Б) «ЕС» – хороший.
В) «народ» – между.
Г) студенты – битые.
Действующие лица:
Е) ЕС-капитал – хочет "дружить" с укр. капиталом (ссылка в раннем сообщении).
Ж) Международный капитал – хочет инвестировать в Украину (см. http://www.ukrstat.gov.ua/operativ/operativ2013/zd/iv..).
З) Украинский капитал – хочет дружить с Е-капиталом (см. http://www.ukrstat.gov.ua/operativ/operativ2013/zd/zt..).

На поверхности:

Янукович не захотел ЕС. студенты против Януковича. Их побили. народ против побития студентов, за ЕС, против Януковича.
Я-ЕС
(С+ЕС)->(Я-ЕС)
Б»с+ЕС
(н+с)+ЕС)->Я = счастье, свобода, европейские ценности и пр. вещественные полезности.

По сути:

Почему не «захотел»? ЕС ставит серьезные условия. Но «З» (см. выше) нужно быстрее в Европу (впрочем, как и «Е» и «Ж»). Как это сделать? Нужно воздействовать не посредством слов (символического) и образов (воображаемого), а сделать что-то из ряда вон, затронуть Реальное, Тело, Вещь. Отсюда, кровь. (можно и по-другому, но понятно о чем я - это как поджег Рима, провокация, не буквально, конечно)

Кровь сразу же символизируется и пре-ображается «народом» как 1) объект, воссоединяющий Украину (кровь детей за пределами классовой и национальной розни); 2) свидетельство желания «н» воссоединиться с Землей Обетованной (ЕС).

Таким образом, в зеркале ЕС «н» отразился, приобретя нехватку в означающем («европейские ценности», «свобода» и пр.), однако, желая эту нехватку заполнить собственным Телом, сделавшись объектом желания ЕС («н» как истерик).

Почему это прикольно, весело и восторженно? Потому что, «н» в восторге – на считанные недели «весь» «н» Украины (не рабочий класс!) находится на одной волне воображаемого. «н» чувствует себя субъектом истории, как будто он сам желает Земли Обетованной - ЕС (а не господа-капиталисты «З», «Е», «Ж»).

«н» теперь в ожидании слов Господина (ЕС), который укажет ему путь…

(хотя, может быть, будет как во Франции – де Голль уехал, студенты устроили бардак, де Голль приехал – навел порядок, поставил в угол и дал конфетку? Но я не могу себе это представить.)

Ясно одно - крупный капитал играет украинцами для того, чтобы добиться себе преференций.

Anish Kapoor. Бренд - не-объект?

После критики бодрийяровской позиции в целом, меня заставило обратиться к частным моментам последней недавнее посещение PinchukArtCentre, и то чувство восхищения и восторга, которые я до сих пор храню в сердце по поводу увиденных и ощутимых инсталляций современного художника Anish Kapoor. Однако все по порядку. Вот та частность у Бодрийяра, которая меня сейчас интересует:

Фотография, сделанная Бодрийяром 

 "…смогут ли еще схема или понятие отчуждения в той мере, в какой они вращаются вокруг иного самости (то есть вокруг сущности отчужденного, перевернутого человека), играть роль в контексте, в котором индивид никогда больше не сталкивается со своим собственным раздвоенным образом? … В распространенном процессе потребления нет больше души, тени, двойника, образа в зеркальном смысле. ... Человек потребления не находится перед лицом своих собственных потребностей, и более того – перед лицом продукта своего собственного труда, он никогда больше не сталкивается со своим образом: он имманентен знакам, которые он упорядочивает"  [1, c .239-240 - жирный шрифт мой - И.И.].

В своей дипломной работе на эту претензию Бодрийяра я отвечал следующими примерами из современного капитализма бренда. Компания Auran с 2000 по 2005 год создавала компьютерную игру-симулятор поезда под названием Trainz. К созданию игры были приглашены пользователи, фаны такого рода игр (некоторые пользователи, по желанию, могли коммерциализировать свои модели). Роль пользователей заключалась в создании 3D моделей поездов и уровней виртуального железнодорожного мира. Однако в результате жесткой игровой политики Auran и темпоральной ограниченности проекта (deadline), пользователи, вместо легкого досуга после работы, получали письма с уведомлениями о необходимости ускорить разработку моделей или изменить в соответствии с интересами компании. В конце концов, «возник язык труда и работы в пункте, где фаны-разработчики почувствовали неудовольствие в связи с попытками Auran’a координировать и организовывать их деятельность по созданию контента» [3, p. 409-410]. Этот факт указывает на предел капитала, о котором утверждал Маркс в рукописях 1857-59 гг.: «…прибавочная стоимость - [является] пределом прибавочного рабочего времени» [2, стр. 403]. Другой пример, касается настольной игры Warhammer производства Game Workshop. Следуя логике со-творчества эта компания затем назначала премиальную цену за модели, разработанные самими потребителями. На эти действия потребители ответили масштабной фальсификацией моделей, производством и распространением своих моделей, а впоследствии разработкой своей собственной, бесплатной аналогичной игры Confrontation [6, p. 262]. В этих примерах можно заметить, что потребитель встречается со своим «отражением», со своим собственным продуктом, но, однако, последний оказывается под контролем капитала. Если же продумать логику/идеологию со-творчества до конца, то следует предположить возникновение борьбы за превращение труда в не-труд, процесса от-чуждения, поскольку бренд не сможет обеспечить достаточного пространства для свободы, ибо платформа бренда всегда будет работать на увеличение прибыли, на интенсификацию эксплуатации потребителей, а также экспроприацию со-творческого продукта потребителей в результате действия прав интеллектуальной собственности. Более того, если при индустриальном капитализме оплачивались жизненные средства рабочего, то при капитализме брендов потребителям не оплачиваются средства к потреблению (это положение относительно, примеры коммерциализации со-творчества: www.askyourusers.com; www.quirky.com), поэтому степень эксплуатации умножается в геометрической прогрессии. Gaurav Bhalla в вебинаре, организованном Co-creation Forum, на тему "Как создать инновационную клинику?" (видео здесь), отвечая на мой вопрос по поводу того, нужно ли оплачивать со-творчество пациентов инновационной клиники в Осло отметил, что со-творчество не предполагает монетаризации, но держится внутренней мотивацией, жаждой признания.

Turning the World Upside Down
2010

Однако после знакомства с серией работ Anish Kapoor под названием «Не-объект» я задумался о том, что суть бренда как раз именно и заключается в том, чтобы превратить собственно от-чужденное пространство в эстетически переживаемое различие, дистанцию, превратить капиталистическое противоречие в эстетическое различие. Kapoor в интервью с Ina Cole сказал, что  его «начинания вели к построению скульптурного языка, достигающего выхода за пределы объекта в глубинные сферы физического и психологического переживания к де-материализации художественного объекта» [5, p. 24]. В работах Kapoor благодаря вогнутой зеркальной поверхности зрителем создаются новые пространства, а не отражается существующие, это тот момент, когда нетождественность оригиналу, его искажение, преломление становится предметом эстетического наслаждения, опыта прикосновения с тем, что не есть «Ты», с возможностью других пространств, нереализуемых в обычных формах восприятия и мышления. «Если пространство пустоты [пример снизу слева - И.И.] находится за картинной поверхностью, то пространство вогнутого зеркала [пример снизу справа - И.И.] находится перед ней, и я предполагаю что это новый вид пространства» [4, p. 25-26] – говорит Kapoor.

Non-Object (Spire)
2007

Descent into Limbo
1992

Зеркальные работы очень похожи на устройство «комнат смеха», где радость зрителей переживается от отсутствия наблюдаемого отражения, от не-объектности. Вполне понятно увлечение Kapoor пустотой. Пустота для него всегда заполнена. Пустота не резервуар, а исполненность мифологией, это «психо-физическое пространство» [4, p. 24-25]. Недаром в его работах звучат темы рождения, смерти, материнского, женского лона, оформленные экспрессионистически окрашенными пигментными красками. Зеркальные работы представляют собой начало искусства, начало эстетического (начало искусства, начальное состояние вещей затрагивается художником в работе «Between shit and architecture»). В вогнутых зеркалах нет объекта, а есть только непрерывно сменяющаяся череда хаотически превращающихся образов (чем-то похожее впечатление образуется от смотрения на огонь, или из окна автомобиля), в зависимости от движения человеческого глаза и окружающих предметов. В этих не-объектах вещественность работы, его тяжелый материал (нержавеющая сталь в случае с зеркалами) действительно дематериализуется, становится не-физической, скульптурной, высвобождая тем самым  эстетическое переживание возвышенного.

…. И здесь бренд можно представить как такую «вогнутую зеркальную» платформу, содержание которой со-творится зрителями-потребителями, вернее, многообразно превращенными образами последних. Бренд работает в режиме различия, уникальности (образов жизни, мысли, действия), поэтому капиталистическая начинка уступает свою значимость для потребителей возможностью испытать магию собственного превращения, эстетизации себя. Пространство бренда не только психологизируется, но и эстетизируется, что представляет дополнительные трудности для будущего революционного движения. Является ли не-объектность бренда следствием "власти заботы" (Фуко)? Если существует внутреннее сопротивление экономике брендов (в случае вышеупомянутых примеров), срыв психологизации (шизофрения и кризисы), то каким образом преодолеть производство "эстетической" (калька с термина Маурицио Лаццарато - ethical surplus) прибавочной стоимости ?

Литература

1. Бодрийяр Ж. Общество потребления. Его мифы и структуры / Ж. Бодрийяр (Пер. с фр., послесл. и примеч. Е. А. Самарской). — М.: Республика, Культурная революция, 2006. — 269 с.

2. Маркс К. Экономические рукописи 1857-1859 годов / К. Маркс. Сочинения К. Маркса и Ф. Энгельса. – Изд. 2-е. – М.: Политиздат, 1968-1969. – Т.46: в 2-х ч. Ч. 1. 559 с.

3. Banks J. The Labour of User Co-Creators. Emergent Social Network Markets? / J. Banks, S. Humphreys // Convergence, 2008. – vol. 14. – №  4. – p. 401-418.

4. Cole I. Modern sublime: A Conversation with Anish Kapoor / I. Cole // Sculpture, 2007. – vol. 26. – № 5. – p. 22-29.

5. Cole I. Transcending the object / I. Cole // Sculpture, 2010. – vol. 29. – № 1. – p. 22-25

6. Cova B. Counter-brand and alter-brand communities: the impact of Web 2.0 on tribal marketing approaches / B. Cova, T. White // Journal of Marketing Management, 2010. – Vol. 26. – № 3-4. – p. 256-270.

Роль младогегельянцев в революционизировании гегелевой системы

Роль младогегельянцев в революционизировании гегелевой системы

(Данный опус написан где-то в мае 2011 года. Не все мне стилистически и содержательно нравится сейчас, но младогегельянцы как-то всегда остаются в тени, а их значение велико, поэтому хотя бы потуги в сторону актуализации их наследия являются до сих пор актуальными)

В философии Гегеля завершилась, мысля с Хайдеггером, метафизика. Именно в том смысле, что все бытие приведено за уши абсолютного функционализма, принципа полезности. Все, что хорошо для субстанции в ее становлении субъектом: «Да будет…!». Более резко: вся история мыслится в схождении с уже известным концом, с уже известным определением Абсолютной идеи. Что вне этого определения, то от лукавого. Эта ситуация самого завершенного, самого (о)конче(ч)нного монолога… Когда человек слышит только себя, он сходит в безумие. Философия Гегеля есть завершенное безумие, недо-умие. На ней должна была завершиться история. Самая (почти) продуманная (почти) диалектика творчества должна была завершиться, исходя из своей собственной предпосылки известного тождества.

В «Философии права» Гегель утверждает, что конституционная монархия является осуществлением, действительностью нравственности и гражданского общества в лице монарха [1; 311-319]. Этот вывод оказывается очень кстати в Германии, где в ряде государств в 1830-х годах происходят антиконституционные перевороты, подавление движения либералов (в Саксонии, Ганновере и др.), а семь геттингенских профессоров были лишены своих постов. Прусский министр религиозных и образовательных дел Карл фон Альтенштейн указывает придворному философу Гёшелю на необходимость защиты гегелевских взглядов на монархию. В этом реакционном движении гегелевская философия становится политическом делом. Штраус в «Жизни Иисуса» говорит о том, что Христос является мифической персонификацией божественности всего человечества. Политический подтекст этого жеста Штрауса становится сразу очевидным. И со стороны консервативных, правых гегельянцев раздаются гневные высказывания по поводу этой «демократичной» интерпретации Иисуса. Штраус отвечает на это тем, что политический идеал Гегеля лежал далеко за пределами прусского государства. Все заканчивается тем, что Хайнрих Лео советует прекратить дебаты и перейти к решительным действиям против возмутителей порядка. Философия Гегеля берется в защиту религии и государства, становится политикой. Шубарт утверждает, что монарх, как и Христос, являются конкретными воплощениями общности, государства и христианства, соответственно. Мозес Гесс, Август Чишковски, Герман Гейне берут за слово Шубарта и указывают на то, что христианство является причиной всех неурядиц, случившихся с современным обществом. Христианство (особенно, протестантизм) исполнено дуализмами: посюстороннего/потустороннего, внешнего/внутреннего (духовного), индивидуального/коллективного. Именно христианство повинно в эгоизме, а значит, в социальных различиях. Чишковски говорит о том, что христианство видит человека всегда наполовину – оставляя все счастье за загробной жизнью, телесную, настоящую жизнь, предавая всяческим несчастьям. Христианство отметает все общественные отношения, поэтому оно аполитично, при этом служа определенной политике. Христианский персонализм является причиной всякого социального атомизма. Гейне говорит о том, что политическая революция невозможна без революции против религии. Здесь возникает парадоксальная ситуация: Гегель обещал разрешить все дуализмы, завершить наконец-то все распри, снять противоположности мысли и бытия, индивида и общества, однако при этом он сохраняет в своей философии на почетном месте религию и восславляет субъективность монарха. Вот отсюда младогегельянцы начинают критику Гегеля, который сам оказывается односторонним, поскольку желал уничтожить все дуализмы только в области мысли. Необходимо вспомнить Фейербаха, который говорил, что объявление Гегелем самого себя завершителем философии (в «Лекциях по истории философии») является лишним подтверждением индивидуализма самого Гегеля [2; с. 133-146, 179-193].

Итак, монолог абсолютного духа у Гегеля, это победоносное движение всеобщего, эта завершенная метафизика замкнулась (или лучше «заткнулась»?) в пустом и неожиданном индивидуализме и консерватизме. Оказывается возможным другой мир, с другой логикой, логиками, с другой политикой и философией, а также с другим пониманием отчуждения, которая опирается не на осмысление необходимости тех или иных явлений, а на практическое преодоление ограничивающих, партикуляризирующих человека общественных отношений. Симптоматично, что Арнольд Руге говорит, что невозможен абсолютный дух, но всякое положение, явление относительно. Не здесь ли стоит искать истоки всякого состояния «пост-», не в критике ли самой завершенной философии? Не в пропуске ли именно этого эпохального спора состоит досадное недопонимание Маркса?

Однако чтобы выведать все нужные выводы из этого спора необходимо продвинуться дальше, вглубь этого спора, ведь на критике христианства она (критика) не закончилась.

Всякая завершенная, абсолютная система всегда порочна, таит в себе зерна других всходов. Всякая абсолютная система, позиция оговаривается (сознательно или несознательно), допускает в себя такую частицу, которая не может быть вписана, рационализирована, снята в этой системе. Гегель, будучи очень искренним человеком, вполне осознанно оговорился в «Философии права» по поводу бедности. От бедности нельзя избавиться вспомоществованием гражданского общества, поскольку это противоречит самим принципам гражданского общества, нельзя дать беднякам работы, поскольку это приведет к перенасыщению продуктами. И между тем с развитием промышленности бедность растет. Гегель смущенно качает головой и говорит, что проблема бедности мучит современное гражданское общество [61; с. 47-54]. Надо позволить беднякам открыто нищенствовать, или… отправить их в колонии. Однако решить саму проблему бедности невозможно. Проблема бедности в философии Гегеля показала всю нищету его философии. Можно сказать, что он выдал этим себе testimonium paupertātis [1].

Один из самых верных последователей Гегеля Эдуард Ганс в предисловии к изданию «Философии права» 1833 года пишет о том, что необходимо двигать философию Гегеля вперед, что последняя должна быть изменена в соответствии с изменившейся реальностью. Эти изменения, по Гансу, должны, прежде всего, касаться проблемы бедности. Ганс признает, вслед за сен-симонистами, что проблема бедности является необходимым результатом развития промышленности и неравного обмена между рабочими и капиталистами. Побывав в Англии и Франции Ганс убедился, что противостоять атомизму гражданского общества можно только в случае создания новых форм общественной организации – свободной корпорации, ассоциации рабочих. Именно этим Ганс желает преодолеть буржуазный атомизм [24; с. 149-172].

Вернемся к линии критики Гегеля. Фейербах говорил о том, что крайние последствия христианства проявляются во всей красе после Реформации, когда возник протестантизм. Последний сделал абсолютной ценностью духовный мир индивида в оторванности от всех других отношений, от всех других людей. Такая позиция привела к лицемерию, ко лжи, когда человек держит «в одной руке крест, а в другой стяг свободной торговли». Как и Ганс Фейербах защищал общественную сущность человека. Для этого он использовал понятие «родовая сущность» (Gattungswesen), которым обозначал общую всем людям природу, на основе общих потребностей. Оторванность же людей друг от друга обуславливало отчуждение в религии, политике и других сферах жизни. Необходимо же воссоединить все человеческие качества, все общественные отношения сделать достоянием человека!

Как видно, критика Гегеля идет дальше, от христианства и государства к гражданскому обществу. Арнольд Руге называл прусское государство «опекуном», которое управляет всем обществом, то есть водворяет эгоизм, делает каждого человека частным лицом, сохраняет господство рынка. Однако задача как раз в том, чтобы уничтожить дуализм общества и государства, частного и общественного. Для этого необходимо использовать промышленность для общественных нужд, ведь промышленность позволяет расширить свободу духа над материальной сферой.

Бруно Бауэр в каком-то смысле подводит итог мировоззренческой революции младогегельянцев. Одним из центральных пунктов его критики явился принцип исключительности. Дело в том, что всякая позиция, всякая определенность исключает другую позицию и определенность, стремится от нее освободиться. Христиане исключает не-христиан, немцы исключают англичан и т.п. По Бауэру, религиозные войны вызваны не ошибочным чтением священных текстов, а сущностью религиозной исключительности. Защита исключительности есть защита партикулярности, а значит, здесь не может быть свободы. Критика, согласно Бауэру, должна быть горнилом, в котором происходит кризис принципа исключительности, критика необходима для того, чтобы определить отжитость данных категорий и пойти дальше. Поэтому в критике находит отражение движение эпохи. Отсюда, вся история является историей борьбы против всякого рода исключительностей, есть история борьбы за универсальную свободу. Последний оплот несвободы это принцип сословности, полагающий исключительность на основе природных качеств. Однако человек сам творит свою историю, поэтому всякая природность чужда человеку как общественно-историческому существу. Поэтому в нынешнее время происходит борьба между исключенными и держателями власти. Борьба исключенных означает учреждение универсальности на основе родовой универсальности человека, которая фундируется в самосознании, в мышлении (Макс Штирнер пойдет противоположным путем). Именно с точки зрения самосознания всякая определенность консервативна. Борьба должна вестись против всяких привилегий – в этом суть позиции Бауэра [3; с. 92-108].

Подведем итоги вышесказанному. В системе Гегеля находятся имманентные ей точки перехода в другую логику. Для Гегеля характерно инструментальное отношение ко всему сущему, все существует только лишь как средство обнаружения и осознания абсолютного духа, как его средство. Гегель как повар, выбирает из истории все то, что необходимо для приготовления им блюда, выбрасывая ненужное, сдабривая негибкое. При этом роль ингредиентов играют формы культуры, а роли специй - люди. Главное правило – соответствие заранее данному рецепту. Необходимо понять, что ингредиенты и специи должны осознаваться как существующие для рецепта, именно в бытии-для-рецепта они и понимаются Гегелем-поваром. Но при всей захватывающей картине этой философской кулинарии в кастрюле оказывается и ложка дегтя, которая в рецепте не предусмотрена. Отсюда и начинается роковой процесс спора с Гегелем. Если существует то, что не вписывается в логику монолога Гегеля, то существуют другие логики, а значит, это открывает дорогу совершенно иной концепции философии, иного понимания творчества. Если у Гегеля творчество это переработка всей предшествующей духовной культуры и подведение под определенную идею, то в процессе (само)критики Гегеля рождается новое понимание творчества как со-творчества, как приобщение к полифонии, многоголосию человеческой культуры, к множеству интерпретаций, точек зрения. Это понимание творчества конституируется из необходимости решать глобальные проблемы человечества сообща, в непрерывном процессе освобождения от всякого рода установленностей, запретов, привилегий, от всякого рода индивидуалистического самозамыкательства (вспомним Б. Бауэра). Младогегельянцы всем своим борением показывают исчерпанность монолога. Это первый, важный вывод. Однако, в той мере в какой они показывают эту исчерпанность они также преодолевают инструментальность гегелевского мышления. Здесь уже невозможно с точки зрения полезности смотреть на историю, поскольку сама история мыслится как непрерывный диалог, интерсубъективный, общественно-исторический деятельный процесс. Здесь уже нет той абсолютной точки, вершины, указующей всем их место под солнцем, но есть создание новых ассоциаций, есть потребность в приобщении ко всему человеческому, есть требование раз-отчуждения всех творческих сил человека (вспомним Чишковски, Фейербаха). Поэтому – и это третий вывод – младогегельянцы, констатируя исчерпанность индивидуализма как принципа политики, религии, общества выходят за пределы его, к подлинной родовой, универсальной, общественной сущности человека. Всякая привилегия – будь-то сословная, будь-то государственная, будь-то религиозная, будь-то философская и пр. – воспроизводит мир отчужденного индивида, забившегося в свой внутренний мир, живущего двойной жизнью (о чем говорит Фейербах). Мир, в котором еще существует привилегии - всегда будет репрессивным, всегда будет вызывать бедность, которая не может быть уничтожена, пока существует индивидуализм (позиция Ганса). Исходя из предыдущего, обозначается четвертый вывод, касающийся схождения философии и политики. Дело в том, что задачу человеческого освобождения, восполнения младогегельянцы видят в решительных действиях, направленных на все, что тормозит это освобождение.

Литература

1.       Гегель Ф. Философия права / Ф. Гегель. − М.: Мысль. – 1990. – 524 с.­

2.       Breckman W. Marx, the young Hegelians, and the origins of radical social theory / W. Breckman – Cambridge: Cambridge university press. – 1999 – 348 p.

3.       Tomba M. Exclusiveness and political universalism in Bruno Bauer / M. Tomba / The new Hegelians. Politics and philosophy in the Hegelian School. Edited by Douglas Moggach. − Cambridge: Cambridge university press. – 2006. – P. 91-114.

---

[1] Буквально: свидетельство о бедности. В переносном значении: признание слабости, несостоятельности в чем-либо.

Типология от-чужденного пространства в «Капитале» Маркса

Инсталляция Аниша Капуры 

Карл Маркс изучал пространственную специфику от-чуждения (важность такого написания обоснована здесь) при индустриальном капитализме. Представляется необходимым выделить типологию пространства от-чуждения вслед за Марксом:

1) Пространство разрыва.

При капитализме товарная форма продукта становится всеобщей, универсальной, поэтому обмен осуществляется товаропроизводителями. Общественный процесс производства косвенно проявляется посредством обмена товаров. Однако стихийный, капиталистический механизм делает пространство между деятельностями, продуктами, товарами, людьми разъединенным: «Обращение товаров разрывает временные, пространственные и индивидуальные границы обмена продуктов именно благодаря тому, что непосредственная тождественность между отчуждением своего продукта труда и получением взамен него чужого расчленяется на два противоположных акта — продажи и купли [Маркс, Капитал, том 1, с. 124]. Все общество делится на тех, кто продает не имеющий для них потребильной стоимости товар, и тех, кто покупает этот товар, поскольку для них он имеет потребительную стоимость. Если же не происходит акта купли и продажи, то капитализм оказывается в кризисе, поскольку или 1) товаропроизводители не реализуют прибавочную стоимость, овеществленную в товаре, или 2) рабочие-потребители не могут купить по такой цене товар.

Фундаментальный пространственный разрыв обусловивщий возникновение и развитие капитализма относится к лишению средств производства рабочих, перманентный процесс «огораживания», воспроизводящий разрыв между средствами производства и рабочей силой, между объективными факторами производства и субъективной возможностью к труду. Тайна прибавочной стоимости также может быть развенчана пространственно: «При барщинном труде труд крепостного крестьянина на самого себя и принудительный труд его на помещика различаются между собой самым осязательным образом, в пространстве и времени. При рабском труде даже та часть рабочего дня, в течение которой раб лишь возмещает стоимость своих собственных жизненных средств, в течение которой он фактически работает лишь на самого себя, представляется трудом на хозяина. Весь его труд представляется неоплаченным трудом. Наоборот, при системе наемного труда даже прибавочный, или неоплаченный, труд выступает как оплаченный. Там отношение собственности скрывает труд раба на себя самого, здесь денежное отношение скрывает даровой труд наемного рабочего» [Маркс, Капитал, том 1, с. 550]. Таким образом, поскольку пространство труда при капитализме всегда является пространством средств производства, принадлежащих капиталу, то и кажется, будто труд оплачивается полностью, однако, именно внутри этого пространства конституируется специфически капиталистический разрыв, позволяющий выделить необходимый и прибавочный труд, а также основу капиталистической эксплуатации.

2) Пространство как источник аккумуляции прибавочной стоимости.

Маркс в главе «Производство относительной прибавочной стоимости» своего главного труда «Капитал» описывает пространства кооперации, мануфактуры и машинной техники (фабрики) как источники аккумуляции прибавочной стоимости. Кооперация выступает первой формой, поскольку в ней собирается рабочая сила для эффективного и производительного использования: Действие многих рабочих в одно и то же время, в одном и том же месте (или, если хотите, на одном и том же поле труда) для производства одного и того же вида товаров, под командой одного и того же капиталиста составляет исторически и логически исходный пункт капиталистического производства" [Маркс, Капитал, том 1, с. 333]. Для капитала необходимо дисциплинировать рабочую силу для наибольшей продуктивности, поэтому пространство организуется особым образом: «Кооперация, с одной стороны, позволяет расширить пространственную сферу труда, и потому при известных процессах труда ее требует уже самое расположение предметов труда в пространстве; так, например, она необходима при осушительных работах, постройке плотин, работах по орошению, при строительстве каналов, грунтовых и железных дорог и т. п. С другой стороны, кооперация позволяет относительно, т. е. по сравнению с масштабом производства, пространственно сузить сферу производства. Это ограничение пространственной сферы труда при одновременном расширении сферы его воздействия, в результате чего происходит сокращение непроизводительных издержек производства (faux frais), порождается сосредоточением массы рабочих, слиянием различных процессов труда и концентрацией средств производства» [Маркс, Капитал, том 1, с. 340]. Пространство кооперации предполагает разрыв рабочего и средств производства. В кооперации рабочим «связь их работ противостоит им идеально как план, практически — как авторитет капиталиста, как власть чужой воли, подчиняющей их деятельность своим целям» [Маркс, Капитал, том 1, с. 343]. По сути своей конфликтное пространство капиталистического производства уже в форме кооперации вызывает сопротивление: «Вместе с ростом массы одновременно занятых рабочих растет и их сопротивление, а в связи с этим неизбежно растет давление капитала, направленное на то, чтобы подавить это сопротивление» [Маркс, Капитал, том 1, с. 342]. Кооперация рядоположенно располагает рабочих.

Далее, Маркс рассматривает мануфактуру. В этой форме организации пространства «последовательное расположение отдельных стадий процесса во времени превратилось в их пространственное расположение друг возле друга» [Маркс, Капитал, том 1, с. 357]. Благодаря расчленению процесса создания товара на простые операции увеличивается производительность: «мануфактура комбинирует первоначально разрозненные ремесла, она уменьшает пространство, которым разделяются отдельные фазы производства продукта. Сокращается время, необходимое на переход продукта от одной стадии в другую, равно как и труд, затрачиваемый на эти переходы. Тем самым достигается большая производительная сила по сравнению с ремеслом, причем ее рост вытекает из общего кооперативного характера мануфактуры. С другой стороны, присущий мануфактуре принцип разделения труда приводит к изолированию различных фаз производства, которые обособляются друг от друга ввиде соответственного количества самостоятельных частичных работ ремесленного характера. Установление и поддержание связи между изолированными функциями вызывает необходимость постоянных перемещений продукта из одних рук в другие, из одного процесса в другой» [Маркс, Капитал, том 1, с. 356]. Пространство в мануфактуре уплотняется благдаря тому, что трудовой процесс технически расчленяется и рабочий выполняют одну, фиксированную операцию. «Мануфактурное разделение труда приводит к тому, что духовные потенции материального процесса производства противостоят рабочим как чужая собственность и господствующая над ними сила… в мануфактуре, которая уродует рабочего, превращая его в частичного рабочего» [Маркс, Капитал, том 1, с. 374]. Мануфактура размещает рабочих рядоположенно для выполнения частичной работы. Пространство рационально расчленяется и заполняется рабочей силой.

В крупной промышленности процесс рационализации пространства доходит до развитой фазы. «В мануфактуре рабочие, отдельные или соединенные в группы, должны выполнять каждый отдельный частичный процесс при помощи своих ручных орудий. Если рабочий и приспосабливается здесь к процессу, то и процесс, в свою очередь, уже заранее приспособлен к рабочему. При машинном производстве этот субъективный принцип разделения труда отпадает. Весь процесс разлагается здесь объективно, в зависимости от его собственного характера, на свои составные фазы, и проблема выполнения каждого частичного процесса и соединения различных частичных процессов разрешается посредством технического применения механики, химии и т. д… если в мануфактуре изолирование отдельных процессов является принципом, вытекающим из самого разделения труда, то, напротив, в развитой фабрике господствует принцип непрерывности отдельных процессов» [Маркс, Капитал, том 1, с. 391-392]. Рабочий превращается в придаток машины, пространство рационализируется благодаря применению науки и становится непрерывным процесс производства прибавочной стоимости, интенсификации этого процесса. Рабочему противостоит процесс труда, его научная организация. В осязаемой форме рабочему противостоит вся мощь капитала именно в крупной промышленности. Поэтому сопротивление рабочих сначала обрушивается на само вещество машин.

3) Пространство преодолевается временем и становится временным пространством или пространством (неоплаченного, прибавочного) времени.

Для того, чтобы капитал воспроизводился с большей скоростью необходимо быстрое перемещение товаров, рабочей силы, а также уплотнение производственных операций. Маркс говорит об «уничтожении пространства за счет времени» (die Vernichtung des Raums durch die Zeit) [grundrisse, S. 430]. Любое пространство должно стать временным, то есть, с одной стороны, не должно занимать меньше времени для перемещения через него, а с другой, должно стать резервуаром прибавочной стоимости, прибавочного времени. Отсюда двойная тенденция капитала: уничтожение пространства посредством времени, а также производство временного пространства (в формах производства относительной прибавочной стоимости). Пространство при капитализме сгущается и телеологизируется, поскольку должно вести к лучшей производительности и личной эффективности. Однако сгущение пространства собирает вместе рабочих, могильщиков капитализма. Уничтожая пространство между странами, городами, народами капитал не только добивается увеличения скорости обращения, но также подспудно организует рабочих, разбивает национальные границы между ними. Сгущение пространства конфликтно, поскольку производит ясное видение разрыва, противоречия капитализма. Отсюда Маркс сделал вывод о том, что конкуренция капиталов завершается монополизацией капиталистической собственности, а значит, доводит классово-пространственный конфликт до своего революционного завершения (что отчасти и произошло в пролетарских революциях). Но капитал пришел к необходимости пространственной революции (может быть это был ответ на пролетарские революции?), ему нужно было сделать пространство менее конфликтным, менее сгущенным, более разреженным, но при этом не менее производительным. Тихая история первоначального накопления капитала, совершающаяся благодаря психологизации, обретает, наконец, свою плоть, звук и цвет. Пространство психологизируется.

Власть над временем. "Шизофрения" и ипотечный кризис. Располагаемое и свободное время

Знаменитая инсталляция Дэмьена Хёрста - История боли.

Шарик не опускается (но, кажется, вот-вот опустится) на острые ножи благодаря потокам воздуха, исходящим из центра.

Бренд – это власть над временем, но временем культурным, свободным. И производство, и потребление постиндустриального капитализма переформулировано исходя из логики бренда. Но почему свободное время подчиняется власти? Потому что, если при индустриальном капитализме дискурс власти отделял себя от свободного времени индивидуума, то сегодня проявление индивидуальной свободы, самореализация включена в дискурс власти. Благодаря брендам человек может (в отличие от «должен» индустриального капитализма) создать себя, трансформироваться. Это время свободы, где субъект творится, создается, теперь включено в логику бренда, в логику капитала, в логику власти.

Кэтрин Капута в книге «Женский бренд» указывает на необходимость понимания того, что женщина, как и мужчина, – это товар, который необходимо выгодно продать. Для этого они должны артикулировать свою уникальность, заняться своим образом, в конечном счете, создать свой бренд [4, p. xvi, 4, 17]. Поэтому не только верно, что бренды – как люди, но и люди – как бренды. В современном дискурсе изменяется индивидуальное понимание времени, как времени развития, становления себя.

Каким же образом свободное время становится властью капитала? Дело в том, что факторы свободного времени (смыслы, значения и пр.) защищаются всем комплексом прав интеллектуальной собственности. Поэтому здесь кроется парадокс: с одной стороны, бренд со-творится, а с другой – находится в частной собственности. Более того, поскольку человек реализует себя в бренде, то, следовательно, вся его жизнь превращается в прибавочную стоимость. Поскольку социальное время не маркировано, поэтому и это превращение нельзя осязать, почувствовать. Если при индустриальном капитализме воспроизводились некоторые «топосы» власти, то сегодня воспроизводятся сами общественные отношения благодаря бренду. Иными словами, «создание» человека происходит на протяжении всей его жизни (поэтому появляется непрерывное образование), а если за это отвечают бренды, то, следовательно, властью функционирует через свободное время.

Господство бренда – это форма биовласти, поскольку в нем мера свободы определена, предопределена, задана значениями, образами в рекламе [1, p. 8] и пр. Поскольку именно потребление этих значений приносит прибыль, то компании стремятся не допустить других интерпретаций своего бренда. Скорее всего, свобода проявляется в бренде как выбор предустановленных опций. Свободное время направляется в о-пределенную свободу брендов.

В этом смысле концепция биополитики Фуко связывается с воззрением Делёза о том, что само функционирование рынка стало инструментом социального контроля [2, p. 6]. Если при индустриальном капитализме осуществлялась макровласть при помощи государства, корректирующая индивидов распределением количественного времени в институциях семьи, фабрики и пр., то при постиндустриальном капитализме власть осуществляется «снизу», в форме микровласти, воспроизводя и распределяя свободное время при помощи автономного, сетевого функционирования капитализма без какого-либо четкого институционального оформления. Если инобытием прежней власти было свободное время, то инобытием как следствием нынешней власти является безответственное распоряжение собой, абстиненция, нежелание быть предпринимателем себя, брендировать себя. В условиях постиндустриального, можно сказать, постмодернистского общества, симптоматично слияние политики и экономики. Это связано с тем, что поскольку в экономике происходят процессы воспроизводства определенного, неолиберального субъекта, именно в ней производятся коммуникативные, творческие способности человека, ранее задействованные только в политической сфере [11, p. 50].

Впрочем, остается невыясненным, как может соотноситься «реальное время» с социальным, свободным временем? Как может «реальное время» существовать в условиях «всеобщего интеллекта»?

Поскольку стоимость бренда это возможность получения прибыли в будущем, то финансовые рынки это инвестиции в будущее. Однако цены на акции колеблются из-за политических и экономических потрясений, поэтому выгоду может получить тот, кто будет умело играть на будущем. Финансовые прибыли – это дело «реального времени», притягивание будущего к настоящему. Всякое инвестирование лишь тогда оправдано, когда приносит краткосрочную выгоду, поэтому время количественно интенсифицируется, сгущается [3, p. 62-63]. При помощи современных информационных технологий финансовые рынки работают в режиме мгновенного обмена данными со всем миром. Однако темпоральность финансового капитала не всегда соответствует процессам производства капитала и потреблению. Например, акции первых компьютерных компаний в 1990-х годах стоили миллиарды долларов, поскольку в них были инвестированы деньги в надежде на будущие громадные прибыли (такое было лингвистическое установление – от домохозяйств до президента). Однако потребление интернета было дорогостоящим и не глобально распространенным средством [7, p. 1004-1005, 1015-1016]. Поэтому после дефолта лишь немногие компании действительно нашли своих потребителей. Так же случилось с ипотечным кризисом 2007-2010 годов. Только на этот раз у американских домохозяйств не хватило денег, чтобы платить по ипотеке. Но к последнему случаю мы еще вернемся.

Биовласть (брендов) реализуется через финансиализацию. Вся жизнь, обращенная в прибавочный труд, есть бесконечная потенция творчества, инноваций, – просчитывание возможностей прибыли от которых (инноваций) финансиализируется в настоящем, «реальном времени» [9, p. 119].

Очевидно, в этой ситуации возникает конфликт разных темпоральностей. С одной стороны, (вос)производство бренда рассчитано на долгосрочную перспективу, поскольку здесь учитывается создание значений, ассоциаций в медиа, закрепление образа в событиях, программах лояльности, акциях и пр. [1, p. 131; 8, p. 126-127, 161-162]. Все эти процессы не предполагают автоматического ответа, мгновенной реакции, поскольку требуют декодирования-кодирования культурных знаков, т.е. превращения знаковой стоимости в собственный образ жизни. С другой стороны, прибавочная стоимость должна извлекаться капиталом в «реальном времени», поэтому он стремится автоматизировать производство, и предоставляет настолько поп-культурное, легко потребляемое содержание, которое бы вызывало «мгновенную» лояльность к компании. Но в таком случае диктат «реального времени» подтачивает возможность создания уникальности, а значит, саму основу существования брендов. Уникальность бренда не может быть автоматической, она предполагает работу над созданием культурного содержания (со стороны компании и со-творчества самих потребителей) и индивидуализации последней (со стороны потребителя), то есть, одним словом, работу над собой. Кроме того, без уникальности невозможно будет получить премиальную цену (premium price) от потребителей за пользование данным брендом [1, p. 123].

Расщепленностью количественного и качественного времени неолиберальная власть капитала создает шизофреническую (имеется ввиду расщепленное сознание) субъективность. С одной стороны, человек – это предприятие, а, следовательно, он должен просчитывать свои финансовые риски, сбережения и кредитование. Одним словом, человек должен нести ответственность, а значит, быть сознательным субъектом [6, p. 90, 92]. С другой стороны, экономика брендов, общество брендов предлагает признание, свободу, идентичность… за премиальную цену. Здесь важна другая сторона человека, его эмоциональная жизнь, смысложизненная стратегия. Ярким примером проявления шизофренической субъективности стал ипотечный кризис, когда образ собственного дома маячил в качестве давней американской мечты для всех американцев, и они кредитовали свое потребление, свой брендинг до самого дефолта. И все дело не в том, что они оказались безответственными, а в том, что именно здесь современная власть «кусает сама себя за хвост». Без бренда невозможны лояльные потребители, а без них невозможно потребление, а без потребления невозможно производство и т.д. [5, p. 209]. По логике бренда, социальное время всегда лишь средство для количественного времени, для последующей монетаризации «всеобщего интеллекта» финансовым капиталом. Одним словом, темпоральность капитала входит в конфликт с темпоральностью творчества [3, p. 65-66].

Возвращаясь к Марксу необходимо сказать, что в его сочинениях намечается очень важное концептуальное различение свободного времени как 1) disposable time как располагаемого, доступного, наличного времени и 2) freie Zeit как собственно свободного времени. Заслуживает внимание, что именно, капитал, с одной стороны, создает располагаемое время, а с другой превращает его в прибавочный труд (convert it into surplus labour) [10, S. 604]. Что касается собственно свободного времени, то это время свободной реализации и саморазвития. Это различение помогает понять, какое именно свободное время создает, предлагает бренд. Это не собственно свободное время, а располагаемое время, поэтому его характеристиками является предустановленность опций, предопределенность выбора. Свободное время уже не может ограничиваться свободой выбора. Поэтому и бриколаж своей идентичности из предложенных брендов скорее располагает человека, чем освобождает его. Уже момент предложения (например, из рекламы), обозначенность места поиска себя (магазин, журнал и пр.) указывает на не-свободу, а расположение. Свободное время появляется там, где никто не предлагает его, там, где еще не создано место для его поиска. Свободное время полагается ответственно, внутренним вызовом, а не располагается. Именно в отсутствии монополии власти на не-предложение, не-место возможно обретение времени.

Литература

1.       Arvidsson A. Brands. Meaning and value in media culture / A. Arvidsson // London & New York.: Routledge. – 2006. – 168 p.

2.       Deleuze G. Postscript on the Societies of Control / G. Deleuze // October. – 1992. – № 59. – P. 3-7.

3.       Fumagalli A. The global economic crisis and socioeconomic governance / A. Fumagalli // Crisis In The Global Economy. Financial Markets, Social Struggles, And New Political Scenarios. Ed. by A. Fumagalli, S. Mezzadra. Transl. by J. F. McGimsey. – Los Angeles:–Semiotext(e), 2010. – P. 61-85.

4.       Kaputa C. The female brand: using the female mindset to succeed in business / C. Kaputa // Boston & London: Nicholas Brealey Publishing. – 2009. – 182 p.

5.       Kornberger M. Brand Society How brands transform management and lifestyle / M. Kornberger. – Cambridge: Cambridge university press. – 2010. – 308 p.

6.       Langley P. The Everyday Life Of Global Finance: Saving And Borrowing In Anglo-America / P. Langley. – Oxford & New York.: Oxford University Press, 2008. – 320 p.

7.       Lazonick W. The US stock market and the governance of innovative enterprise / W. Lazonick // Industrial and Corporate Change. – 2007. – Vol. 16. – № 6. – P. 983–1035.

8.       Lindemann J. The economy of brands / J. Lindemann // Palgrave Macmillan. – 2010. – 184 p.

9.       Lucarelli S. Financialization as Biopower / S. Lucarelli // Crisis In The Global Economy. Financial Markets, Social Struggles, And New Political Scenarios. Ed. by A. Fumagalli, S. Mezzadra. Transl. by J. F. McGimsey. – Los Angeles.:–Semiotext(e), 2010. – P. 119-139.

10.  Marx K. Grundrisse der Kritik der politischen Ökonomie / K. Marx – Berlin.: Dietz Verlag. – Marx-Engels-Werke-Ausgabe. – Band 42. – 1983. – 875 s.

11.  Virno P. A grammar of the Multitude. For an analysis of contemporary forms of life / P. Virno – Los Angeles: Semiotext(e). – 2004. – 115 p.